Юрий Милославский был полузапретным писателем. Его не печатали, и он покинул страну. С подробностями - Сергей Шаргунов в рубрике "Книги" на радио "Вести ФМ".  Юрий Милославский. "Возлюбленная тень". Издательство АСТ, "Астрель", 2011 год. Милославский - прозаик, поэт, мемуарист. Он родился в Харькове, а в эмиграции аж с 1973 года. По сей день. Он был тем самым - полузапретным и неофициальным писателем, каковых единицы. Бродский называл его прозу "вырезанной бритвой". Его не печатали, и он покинул страну, здесь его отксеренную книгу брали на ночь. Его имя было одним из паролей художественной альтернативы. Хотя бы поэтому надо отдать должное Елене Шубиной, редактору АСТ, которая в 2011 году решилась предложить читателю отборную и стародавнюю (из прошлого столетия) прозу Милославского. Книгу "Возлюбленная тень" составляют дюжина рассказов, роман "Укрепленные города" и повесть "Лифт". Если пытаться сказать одним словом, о чем книга, то о пограничных состояниях. Психики. Реальности. Общества. Странное впечатление: мир Милославского как будто все время троится. Между враждебными территориями находится нейтральная полоса, она живет, и ей Милославский отводит главную роль. В этой прозе нет простого конфликта: интеллигенции и системы, жертвы и убийцы, лоха и урки, а постоянно одна сущность перетекает в другую. Вероятно, отсюда и усложненный стиль Милославского - его проза пролегает меж двух огней: рефлексивным, изящным, рафинированным повествованием и диким "гоном", уличным, природным, с частушками и присказками. А рассказчик всех историй и есть некто третий - нейтральность, приемлющая противоположности. На первый взгляд Милославский пишет тягуче. Эту прозу нужно было бы окрестить "потоком сознания", когда б не натуралистичные зарисовки (просто сцены животной дури), способные перегородить любой поток. Постепенно видишь прием: автор переключает скорости. То ползет и протяжно ноет, то мчит и орет ругательства. Сложно, конечно, сочетать вязкость и резкость. Удачнее всего Милославскому это дается в короткой форме - рассказах. Они, действительно, вырезаны бритвой. Или ножом. "Я видывал убитых и убийц, когда они еще вместе. Я слышал голос ножа, что Волчок вогнал в народного дружинника, - нож рванулся и стал неподвижно в раскрылии ребер". Не самая человечная проза. В рассказах - умалишенные. Всегда пьяный блатарь Мамон, который повесился, его мать, проспавшая убийство мужа у подъезда и теперь порывающаяся прыгнуть в окно. В следующем рассказе - газетчик Исаак Ройзин, решивший уйти навсегда от жены и дочки и угодивший в объятия здоровяков-санитаров, распевающих веселые песни. В третьем рассказе - "остров Крым" неизвестного времени, где обреченные на смерть пьют и улыбаются, в том числе Юра Милославский, который с вином впускает в себя яд. Это патологичный, болезненный, хрупкий мир. Милославский по-ницшеански толкает падающего, и едва падающий падает, причудливо торжествует мировая гармония. Но автор и себя толкает. Слишком безнадежно, беспросветно существование персонажей, в первую очередь тех, за которыми скрывается альтер-эго автора. "Я был опрокинут в раскаленную колокольную пустоту боязни". Любая развязка воспринимается со вздохом облегчения - гибельная, унизительная, любая. Вся книга о том, что живую душу никакая реальность не может до конца удовлетворить и успокоить. Книга о поиске свободы - сначала внешней, где главное - комфорт, а потом и личностной, где главное - смысл. Милославский завоевывает честностью. Он ныряет на самое дно отчаяния. Очевидно, что такая литература в чем-то нарочито выкраивалась наперекор оптимистичному соцреализму. Но и сегодня - среди пустоты, фальшивого сентиментализма и гламура - она опять читается как вызов. Общим местам. Времени. Слабости читателя.