Книги нашего детства (архив)

Выпуск 29 ноября 2013 года
Радиопрограмма
Россия
Культура, литература

2 сезона, 59 выпусков по 28 мин

Ведущие программы "Книги нашего детства"  – историк Тамара Эйдельман и писатель Пётр Алешковский. "Место действия": П. Алешковский: Как раз на наше детство пришлись 60-е годы и знаменитая дискуссия, которая возникла в то время, – дискуссия о физиках и лириках. На страницах газет вроде "Комсомольской правды" и в журналах вроде "Юности" кипели страсти. Кто больше приносит пользы стране? Или даже так: если бы ты проходил мимо пруда, где тонули бы физик и поэт, ты кого в первую очередь спас? Ответ "обоих", конечно же, не принимался. Обязательно надо было кем-то пожертвовать. Т. Эйдельман: С одной стороны, 60-е и 70-е годы – это время, когда в нашей стране жили и творили прекрасные поэты: Б. Окуджава, Б. Ахмадулина, Давид Самойлов и многие другие, это время, когда поэзия очень ценилась, когда поэтические вечера, будь то в Политехническом музее или в МГУ, собирали огромные залы, время, когда издания Ахматовой, Цветаевой, Пастернака были настоящей валютой. И всё-таки физики явно побеждали. П. Алешковский: Как написал Борис Слуцкий: Что-то физики в почёте. Что-то лирики в загоне. Дело не в сухом расчете, Дело в мировом законе. Значит, что-то не раскрыли Мы, что следовало нам бы! Значит, слабенькие крылья – Наши сладенькие ямбы, И в пегасовом полете Не взлетают наши кони... То-то физики в почете, То-то лирики в загоне. Это самоочевидно. Спорить просто бесполезно. Так что даже не обидно, А скорее интересно Наблюдать, как, словно пена, Опадают наши рифмы И величие степенно Отступает в логарифмы. Т. Эйдельман: Наше детство – это время культового фильма Михаила Ромма "Девять дней одного года", где два невероятно обаятельных, ироничных и прекрасных физика, которых исполняют Алексей Баталов и Иннокентий Смоктуновский, не только пытаются добраться до тайн атомного ядра, но ещё и постигают смысл жизни. Это время полёта в космос и невероятных восторгов по поводу торжества советской науки. П. Алешковский: Это и расцвет академгородков – Дубны, Пущина, Новосибирского академгородка, мест, где не только творилась наука, но ещё и шла совершенно удивительная по своей интенсивности духовная жизнь, где читали книги, куда наезжали барды и учёные, где, кстати, было разрешено говорить, читать и петь чуть больше, чем в других местах. В общем, учёные в реальном мире нашего детства котировались очень высоко. Т. Эйдельман: Конечно, можно возразить, что одновременно с этим учёный – это аспирант или младший научный сотрудник, занимающийся своими пробирками в каком-нибудь завалящем НИИ и вызывающий у знакомых лёгкое презрение, смешанное с жалостью из-за своей ничтожной зарплаты и из-за того, что никто не может понять, что он делает. Можно вспомнить песню В. Высоцкого, всегда умевшего почувствовать и выразить важные вещи: "Сидите, разлагаете молекулы на атомы, забыв, что разлагается картофель на полях". П. Алешковский: Но все равно младший научный сотрудник мог в перспективе надеяться стать академиком. Ездить на картошку было весело, а наука всё шла и шла вперёд. Литературный мир нашего детства, кстати, вовсю реагировал на это преклонение пред наукой. Те безумные страсти, которые разгорались вокруг вожделенного многотомника "Антология современной фантастики", конечно, прежде всего, были вызваны тем, что там печатались очень интересные, в других местах недоступные романы. "Ориентировка на местности": Т. Эйдельман: В "Антологии современной фантастики" мы впервые прошли Гарри Гаррисона. Пусть не впервые, но все равно в очередной раз с радостью встретились с Р. Брэдберри, Р. Шекли и другими посланцами загадочного далёкого и совершенно недоступного для нас мира. А что уж говорить о том драгоценном томе из этой "Антологии", где были напечатаны "Понедельник начинается в субботу" и "Трудно быть богом" Стругацких. Фантастика была способом и показать нам через окошко далёкий западный мир, и протащить на страницы разрешённого издания антиутопию, и просто напечатать увлекательный роман. Но, помимо всего прочего, она воспевала науку. Здесь в любой книге щёлкали тумблеры, измерялись парсеки, происходила нуль-транспортировка, шумели и, наоборот, бесшумно работали двигатели. В общем, научно-технический прогресс был налицо, и он завораживал. Недаром фантастика была научно-технической, и, конечно же, были здесь учёные, творцы всех невероятных чудес. Т. Эйдельман: Учёных в литературном мире нашего детства было много, и они ясно делились на несколько категорий. С одной стороны, это были многочисленные потомки Паганеля. Жюль Верн сам создал в разных книгах многочисленных клонов этого милого героя, а потом подобные товарищи пошли гулять из одной книги в другую. П. Алешковский: Паганель – невероятно образованный человек, знающий не только свою географию, но ещё и много-много всего другого. Ведь он, прежде всего, выполняет важнейшую для Жюля Верна функцию, подробно информируя героев, а заодно и читателей об особенностях флоры и фауны тех мест, через которые они проходят в поисках капитана Гранта. Т. Эйдельман: Но, конечно, привлекательность его не вела к грандиозной эрудиции, а как раз к тому, что подчас мешает ему правильно ею распорядиться. Паганель рассеян, не приспособлен к жизни и всё путает. Его знакомство с героями уже начинается с блистательной демонстрации рассеянности. П. Алешковский: Паганелю придётся смириться с тем, что он не попадёт в Индию, а вместо этого совершит кругосветное путешествие на "Дункане". И он ещё не раз продемонстрирует свою рассеянность, когда окажется, что вместо испанского он выучил португальский язык, и когда он в рассеянности отправит "Дункан" не в Австралию, а в Новую Зеландию, но тем самым обеспечит своим друзьям неожиданное спасение, когда его никто уже не ждал. "Урок географии": П. Алешковский: У Жюля Верна будет ещё полно таких рассеянных гениев, вечно попадающих в странные обстоятельства, но при этом всей душой преданных своей науке и готовых ради неё перенести любые тяготы. Эти, внешне не приспособленные к жизни люди при желании оказываются невероятно устойчивыми, как, например, профессор Лиденброк из "Путешествия к центру Земли", который благодаря своей фанатичной любви к геологии ведёт себя во время полного опасностей путешествия куда смелее и спокойнее, чем его молодой племянник Аксель. Т. Эйдельман: Множество учёных из более поздних романов – по сути дела, потомки Паганеля и Лиденброка. Они, может быть, необязательно такие же рассеянные, ну уж точно преданные делу и живущие одной наукой. П. Алешковский: Вот в "Понедельнике", который начинается в субботу, молодого сотрудника Александра Привалова оставляют дежурить в новогоднюю ночь в Институте чародейства и волшебства (НИИЧАВО). Конечно же, сбываются пророческие слова Кристобаля Хунты, который говорит, что "в новогоднюю ночь дежурные не скучают". И с героем происходит много чего интересного. Но дальше он с удивлением обнаруживает, что он вовсе не один в пустом институте. "Литературная карта": П. Алешковский: Так работают в НИИЧАВО, у которых понедельник начинается в субботу, а от безделья в ушах начинают расти волосы, и такая жизнь, конечно же, казалась необыкновенно интересной и романтичной. Но были в нашем литературном мире и совсем другие учёные. Хотя они тоже обычно работали беспрерывно, у них тоже понедельник начинался в субботу, но вот результаты были другими. Т. Эйдельман: Если милые научные сотрудники НИИЧАВО – потомки симпатичных фанатиков из романов Жюля Верна, то была в нашем литературном мире и другая линия, скорее идущая от Герберта Уэллса, от его доктора Моро, заселившего свой остров страшными мутантами, или от путешественника во времени, так и сгинувшего где-то не то в будущем, не то в прошлом благодаря изобретённой им машине, или человека-невидимки, ставшего жертвой собственного открытия. П. Алешковский: А может быть, они были даже потомками доктора Джекила Роберта Льюиса Стивенсона, великого учёного, сумевшего раздвоиться и начавшего превращаться в злобного мистера Хайда, сначала по своей собственной воле, а потом потерявшим контроль над своими превращениями и так и застрявшем в своём новом жутком обличье. В общем, были ещё учёные, которые в отличие от доброго Паганеля перешагнули границу дозволенного, в поисках научной истины ушли так далеко и пожертвовали настолько многим, что им пришлось поставить под угрозу свою жизнь, а иногда, что хуже, жизнь многих других людей. Т. Эйдельман: Когда братья Стругацкие посмотрели в 1962 году фильм Стэнли Крамера "На берегу", то они, как и многие другие люди, видевшие этот фильм, ужаснулись перспективе, поняли, какая опасность грозит человечеству в случае начала ядерной войны. Сначала казалось, что всё это – дело рук военных. Не случайно, Борис Стругацкий после крамеровского фильма хотел каждого встречного военного в чине полковника и выше "лупить по мордам" с криком "Прекратите, вашу мать!", "Прекратите немедленно!". П. Алешковский: Но когда Стругацкие начали писать свою страшную и трагическую "Далёкую Радугу", то здесь в центре внимания оказались не военные, а учёные. И дело было вовсе не в цензурных запретах. Конечно же, они писали не об атомной бомбе, а о какой-то загадочной волне, сметающей всё на своём пути. И дело происходило, конечно же, в будущем, не при коммунизме. Но главное – что на далёкой Радуге жили, прежде всего, учёные, они экспериментировали с нуль-транспортировкой, и это они породили страшную волну. Т. Эйдельман: И книга сразу стала куда более глубокой и философской, чем если бы в ней речь шла просто о каком-то взбесившемся военном, нажавшем не на ту кнопку. Здесь речь идёт о благородных интеллектуалах, которые привели мир на грань гибели, об ответственности учёных, тех самых, у которых понедельник начинается в субботу и которым так весело проводить новогоднюю ночь в своих лабораториях. П. Алешковский: А теперь им надо попытаться остановить созданную ими волну. И оказывается, что это невозможно. И тогда надо решать, кого отправлять на единственном звездолёте с погибающей планеты, а кого оставлять. Вот и спор о физиках и лириках. Здесь его решают просто: спасают детей, данные о научных открытиях и произведения искусства. Остальные должны спокойно и с достоинством встретить свою гибель и гибель всего этого уничтоженного ими мира. Т. Эйдельман: Когда читаешь жуткий финал "Далёкой Радуги", где испытатели уходят в воду и почему-то поют при этом песню "Когда, как тёмная вода..." на стихи С. Маршака, посвящённые Тамаре Габбе, сегодня возникает вопрос, знали ли Стругацкие в 1962 году историю о белых офицерах, уходивших от красных в море, решив, что лучше утонуть, чем сдаться в плен и увидеть крах своего мира, ту историю, которая через шесть лет после выхода "Далёкой Радуги" станет поразительной сценой в фильме Евгения Карелова "Служили два товарища". Передачу подготовили и вели историк Тамара Эйдельман и писатель Пётр Алешковский. Над передачей работала Лада Широкая и музыкальный редактор Юлия Тихомирова.

Выпуски
2014
2013
2014
2014
2013
2013
Ещеинтересное