Когда в июле 41 года на Москву падали первые немецкие бомбы, город замирал. Но жизнь продолжалась. Под землёй. Бомбоубежища в достаточном количестве появились не сразу. Столичный метрополитен, местами ещё недостроенный, принимал москвичей при каждой воздушной тревоге. Обязательное постановление Исполнительного комитета Московского Городского Совета депутатов трудящихся о правилах пользования Московского метрополитена как бомбоубежища вышло только 21 октября. Но при первых звуках сирены москвичи стремились в безопасное укрытие, не дожидаясь специальных распоряжений. И подземка их принимала. Рассказывает историк Москвы, журналист Олег Фочкин: «Налёты начались ровно через месяц после начала войны – 22 июля. И постановление появилось только через два месяца. Хотя, на самом деле, ещё с 1 апреля 41 года началась подготовка. Было постановление о том, что нужно метрополитен готовить на случай военных действий как бомбоубежище. То есть, в принципе, подготовка велась заранее, и нельзя сказать, что ничего к этому не было готово». Во время первого авианалёта 22 июля в Москве работала 21 станция трёх радиусов – Кировского, Горьковского и Покровского. Сегодня это Сокольническая, Замоскворецкая и Арбатско-Покровская линии. В эту ночь они приняли больше полумиллиона москвичей. Первая очередь столичного метро (а это в основном станции, расположенные в центре) была почти вся глубокого заложения. Благодаря этому, подземка становилась самым безопасным местом. Здесь прятались как местные жители, так и те, кого сигналы тревоги застали в пути. Вот какие воспоминания сохранились об этих эпизодах у москвичей Нелли Игоревны и Павла Гаврииловича: «Я помню метро Маяковка. Лида и тётя Зина тётка – они жили там на Маяковке, и мы, когда ездили туда к ним, попадали в бомбёжку. Мы если прятались, когда ехали туда или оттуда нас это заставало. Видимо, из близлежащих домов там, кто рядом с метро жил, они, видно, прятались там, ночевали. Была объявлена воздушная тревога. И трамваи останавливались, и всех просили выйти из трамвая. Мы вышли, сразу на левую сторону. И нас дружинники не пустили, сказали, бомбоубежище переполнено. Поэтому идите, говорит, в смоленское метро. И мы пошли. Мы только в вестибюль зашли станции, и в это время два взрыва, один за другим. Всё заходило ходуном, штукатурка стала осыпаться. Когда мы оттуда вышли, трамваи не ходили, пожарные команды шумели, пахло дымом. Вот этот дом, куда мы шли в бомбоубежище, его разбомбило основательно». Даже те станции, которые только находились на этапе строительства, также служили убежищем для москвичей. Разумеется, о комфорте не было и речи. Но речь шла о спасении собственной жизни, и жизни детей. Звукорежиссёр нашей радиостанции Ирина Синюкова поделилась воспоминаниями своей мамы, которая в первый год войны спасалась на не открывшейся ещё тогда «Новокузнецкой»: «Станция была ещё не достроена, эскалатора там ещё не было. Вместо эскалатора была сделана деревянная лестница. Очень длинная была, трудно было спускаться и подниматься. Особенно с маленькими детьми. Бывали, конечно, и такие случаи, когда спускались, дойдут до середины и объявляют отбой воздушной тревоги. И, говорит – встанем, и не знаем, что нам делать: либо спускаться дальше, либо обратно подниматься. Потому что бывало и такое, что поднимешься, а там могут опять объявить налёт. Так что оставались там и ночевать». Ночные бомбёжки стали настолько частым явлением, что очень скоро горожанам разрешили оставаться в укрытии до 5 утра. Когда метро прекращало свою работу, с путей снималось напряжение. И устанавливались топчаны, детские кроватки, нары и просто настилы. Людей размещали не только в станционных залах, но и в тоннелях. Были и привилегированные места: на станциях останавливались составы с открытыми дверьми. В них располагались в основном для женщины с маленькими детьми. Также в отличие от других граждан, они могли спускаться в метро еще до окончания движения поездов, и дожидаться ночи внутри. Ведь в позднее время добраться до бомбоубежища было нелегко. Москвичка Ксения вспоминает, как рассказывала об этом её бабушка: «Когда наступала воздушная тревога (это всегда происходило ночью), они начинали пробираться к метро. Везде свет был выключен, нигде ни огонёчка, ничего, и надо было в темноте на ощупь как-то там пробираться до этого метро. И когда они туда в итоге добирались, уже там набивался народ. Если ты пришёл последний, то надо было как-то протиснуться, найти себе хоть какой-то уголочек. Ну и такое самое воспоминание, это что самое тёплое место – это мамин живот. У бабушки ещё был младший брат, и вот они как-то ютились, сворачивались калачиком и в обнимочку спали». В метро не только прятались от фашистских бомб. Под землёй кипела насыщенная жизнь. Читали книги, рождались дети, москвичи слушали музыку и делали стрижки. Молодёжь искала и находила способы проведения досуга, вспоминает мамины рассказы Ирина Синюкова: «Молодёжь всё равно кучковалась, собиралась в какие-то компании, всё равно шутили и смеялись, старалась. И в какие-то игры играли. Мама моя правда любила очень читать. Вот она говорит: я с собой книжку брала, там можно было даже почитать. Ну, какой-то там свет был». Почитать можно было на Курской. Там была оборудована библиотека. Только книжку приходилось держать крепче: ветер от проезжающих поездов всё норовил перелистать страницы на свой лад, или вырвать из рук газетный листок. Станция «Белорусская» была разделена пополам. На одной половине ночевали обычные горожане, а за фанерной перегородкой каждую ночь трудились офицеры генштаба. Но позже командование переехало на «Кировскую» (сегодня это «Чистые пруды»). Арочные пролёты закрыли фанерой, поезда стали проезжать станцию без остановки. На соседней станции «Красные ворота» работал командный пункт руководства и оперативно-диспетчерского аппарата Наркомата путей сообщения. Кабинеты правительства и военные организации продолжили свою работу и на других центральных станциях. Были также подземная парикмахерская и кинотеатр. Проводились уроки и занятия для детей. «Маяковская» стала подземным госпиталем, а также концертным залом. 6 ноября 41 она собрала рекордное количество публики. Из подъехавшего поезда вышел сам Сталин. Его речь на «Маяковской» в канун знакового парада 7 ноября транслировалась по радио. Этот эпизод упомянут в книге Константина Симонова «Живые и мёртвые». Коротая часы под землёй, москвичи как могли поддерживали друг друга – делится дедушкиными воспоминаниями режиссёр, детский писатель Хельга Патаки: «Дедушка рассказывал, что на станции всегда был порядок. Приходили со своими матрасами, с подушками. И люди все очень дружелюбно были настроены по отношению друг к другу. Были милиционеры, которые следили за порядком, рассказывали какие-то новости, что происходит наверху. Часто бывало так, что люди шли с каким-нибудь там вареньем, кого-то там угощали. Детей даже кормили. Он говорил, что было молоко, и что-то… хлеб, или какие-то булочки. Детей старались как-то подкармливать. Говорил, что этот вкус достаточно сложно забыть. И были такие моменты, когда там какой-нибудь ребёнок начинал кашлять, все вокруг очень переживали, потому что какая-нибудь инфекция могла достаточно быстро распространиться. И даже были специальные указания, что нельзя людям, которые болеют, находиться внизу». Такие ограничения действительно были. Обязательное постановление Исполнительного комитета о правилах пользования Московского метрополитена как бомбоубежища запрещало спускаться вниз людям, болеющим инфекционными заболеваниями «тиф, скарлатина, корь и т.д.» – перечисляется в документе. Люди боялись не только за своё здоровье, страшно было, заболев, не попасть в спасительную подземку при следующей воздушной тревоге. По-настоящему страшно в Москве было в октябре 41. 16 октября метрополитен впервые, и единственный раз за всю свою историю, не открыл двери для пассажиров. Накануне вышел приказ Кагановича о закрытии и подготовке стратегически важного объекта к уничтожению. Рассказывает историк Москвы, журналист Олег Фочкин: «Скорее всего, метрополитен просто бы затопили. На этом бы всё и закончилось. А ценные какие-то вещи – эскалаторы и всё остальное начали заранее демонтировать. В частности, знаменитые статуи, которыми мы сейчас любуемся на «Площади Революции», их всех подготовили к вывозу и частично вывезли за пределы Москвы. И потом уже они восстанавливались. То же самое касается эскалаторов и части технического оборудования, которое было наиболее ценно». В 14 часов 12 минут 16 октября снова подали напряжение на Кировский радиус. В 18 часов 05 минут пришёл приказ возобновить движение, и уже через 40 минут на линию вышел первый поезд. Движение по Горьковскому радиусу возобновилось на следующий день. Поезда продолжили движение, а метрополитен ещё долго спасал москвичей во время бомбёжек. В дни войны в Москве было налажено усиленное производство вооружения и техники для фронта. Предприятия в городе работали и в две, и в три смены. Необходимо было обеспечить доступность заводских районов. Потому даже в военное время продолжалось и строительство метро. Так уже к 44 году были открыты и начали свою работу 7 новых станций – продолжает Олег Фочкин: «Четыре на зелёной ветке и три на синей. Прежде всего, нужна была связь с промышленными районами, поэтому одна из тех станций, которые были построены – это «ЗИЛ», которая теперь называется «Автозаводская»… а эта тянулась до «Электрозаводской», опять же «Бауманская» – потому что в ту сторону нужны были связи с рабочими районами, чтобы можно было доставлять людей на работу. Строили те, кто был на брони в первую очередь, и женщины тоже активно строили. Поскольку, конечно, большинство тех, кто строил до войны, они все уже были на фронте». Казалось, в условиях военного времени можно было ограничиться лаконичным оформлением новых станций. Ведь главной задачей было обеспечить город транспортным сообщением. Но Москва готовилась к мирной жизни. Сомнений не было – она вот-вот наступит. Для станции «Новокузнецкая» были созданы мозаичные панно. Художник, академик живописи Владимир Фролов работал над ними в блокадном Ленинграде. В одиночку, в мастерской без отопления, и освещения, день ото дня теряя зрение, и работая буквально на ощупь, он успел завершить и отправить картины с последним транспортом из осаждённого города. Три дня спустя художник умер от истощения. А красочные картины мирной жизни до сих пор восхищают москвичей и многочисленных туристов.