Зинаида Гиппиус в эссе «Необходимое о стихах» писала: "Каждый человек, осознает он это или нет, стремится к молитве. Поэзия вообще, стихосложение в частности, словесная музыка – это лишь одна из форм, которую принимает в нашей Душе молитва". Насколько близка поэзия молитве, а молитва – поэзии? Как сочетаются предельная прямота религиозного высказывания и страстность человека? Как передать свою веру в поэзии и при этом сохранить свободу личного высказывания? Герои: Олеся Николаева, Борис Херсонский (Одесса). Молодые поэты: Марья Куприянова, Галина Рымбу. Ведущий Александр Гаврилов. Молодые поэты: Марья Куприянова Родилась в Москве в 1991 году. Учится в Литинституте им. Горького на поэтическом семинаре Олеси Николаевой. Публиковалась в сетевой газете вольных литераторов "Вечерний Гондольер". Стихи, прозвучавшие в программе: Ишь-гора Как у нашей старшей поступь была тверда, на стене с плаката скалилась рок-звезда, по углам – холсты, пылища и провода, в дневнике пятерок стройная череда. Так бы жить да жить, вот только стряслась беда, как-то утром она пропала невесть куда. не доела завтрак, не убрала постель, побросала в сумку масляную пастель, прогуляла школу, вечером не пришла. Через месяц мы занавесили зеркала. Как у нашей средней волосы – шелк и лен, и в нее все время кто-нибудь был влюблен. возвращается к ночи, тащит в руках цветы, в институте – опять завал и одни хвосты. как-то мать закричала – "черт бы тебя побрал!", вот она и ушла отныне в глухой астрал, целый день сидит, не ест и почти не пьет, со своей постели голос не подает. а когда уснет – приснится ей Ишь-гора , а под той горой зияет в земле дыра, а из той дыры выходят на свет ветра, да по той горе гуляет ее сестра. в волосах у нее репейник, лицо в пыли, а кроссовки – что затонувшие корабли, и она идет, не тронет ногой земли, обернется, глаза подымет – испепелит. Становись водой, говорит, становись огнем, мы с тобою тут замечательно отдохнем, тут котейка-солнце катится в свой зенит, тут над всей землей сверчок тишины звенит. тут ночами светло, да так, что темно в глазах, оставайся всегда во сне, не ходи назад. Как для нашей младшей песни поет сова, колыбель ей мох, а полог ее – листва, у нее в головах цветет одолень-трава, ни жива она, наша младшая, ни мертва. танцевали мавки с лешими под окном, увидали крошку, спящую мирным сном, уносили на ночь деточку покачать, покачали – стало некого возвращать баю-баю, крошка, где же твоя душа? потерпи немножко, скоро начнешь дышать. унесли понежить – видишь, опять беда. баю-баю, нежить, в жилах твоих вода. ребятенок милый, глазки – лазорев цвет, не страшись могилы, мертвому смерти нет. Колыбель ветра качают на Ишь-горе, и встает сестра, и машет рукой сестре. Мама, мама, мне так легко и слепит глаза, на ладони сверкает пестрая стрекоза, здесь застыло время, время вросло в базальт, и мне так обо всем не терпится рассказать. тут тепло, светло, у вас не в пример темней, не пускай меня скитаться среди теней, не крести меня и именем не вяжи, не люби меня, чтоб я не осталась жить, не давай мне видеть свет ваших глупых ламп, не люби меня, чтоб я убежать смогла, позабудь меня, пока я не родилась, отмени меня, пока не открыла глаз, потому что, даже если я и сбегу, не хочу остаться перед тобой в долгу. автоответчик у автоответчика, судя по голосу, астма бронхит, ринит, хронический тонзиллит и он бормочет: «Всевышнему не до вас, мол оставьте молитву, он вам перезвонит» но вот до конца исчерпывается лимит, и, пользуясь представившимся моментом, ты вместо давно навязших в зубах молитв клянешь никогда не доступного абонента за то, что такая жизнь равнозначна смерти, такое пекло внутри, что хоть в петлю лезь. и если уж заповедал "в меня поверьте", то пусть докажет, что он в самом деле есть, хотя бы раз не поленится и ответит! и все накипевшее, брызжа слюной, рыча, выплевываешь истошностью междометий, и трубку швыряешь с грохотом на рычаг. затем выдыхаешь устало "ну, слава богу, я все-таки с ним отважился поговорить" и замирает на миг часовая бомба которая скоро рванет у тебя внутри. Тамагочи в детстве я воображала себя тамагочи электрозверюшкой без определенного имени она не стареет, не врет, ничего не хочет мама, давай, я буду такой? Люби меня. Матушка пела в церкви про херувимов на голову платок надевала синий. тогда я читала сказки, а не Мисиму но с каждым днем становилось не-вы-но-си-мей. приторный страх по ночам мои руки скрещивал страшно заснуть, а проснуться еще страшнее в каждой из сверстниц – я видела! – дремлет женщина. в каждом из яблок таится зачаток змея. я зажимала вопль и глотала рвоту ум умирал, изнасилованный бессильем, я ненавидела взрослых, но пела в ноты и выполняла все, что меня просили. однажды мне надоела истошность лета где небо казалось скучным, а солнце – страшным и я расплела косичку, чтоб вынуть ленту (петля получилась кривой и неантуражной) я знала: у выброшенной на сушу рыбки и человека одни и те же симптомы смерти но гвоздь оказался ржавым, а стенка – хлипкой позорный провал мой никто не успел заметить и я осталась мучительно невредимой потом была осень, зима и т.д. по списку матушка пела в церкви про херувимов таскала меня на музыку и английский. я говорила «здравствуйте» и «спасибо», мало просила и меньше того хотела. думала только о море. И в каждой рыбе видела висельное веселье тела. мои одноклассники (их было двадцать восемь) дразнили меня "чумой" и "сибирской язвой", в жестокости уподобляясь богам и взрослым. их будущее представлялось предельно ясным: окончат школу, найдут себе ВУЗ, работу жену, любовницу, пиво по воскресеньям. в счастливых семьях обычно не без урода но их – по соответствующим заведеньям. невроз, склероз, некроз головного мозга кормить таблетками, клеить на лоб диагноз у каждого свой внутри умирает космос. у каждой эвтаназии свой анамнез. по пункту "итоги жизни" поставят прочерк подпись, печать на лоб и закрыто дело. в детстве я воображала себя тамагочи наверное, что-то где-то перегорело. Галина Рымбу Родилась в 1990 году в Омске. Училась на филологическом факультете, факультете теологии. В настоящее время – студентка Литературного института им. Горького. Шорт-листер премии «Дебют», финалист премии «ЛитератуРРентген», обладательница гран-при фестиваля «Молодой литератор» в номинации поэзия. Стихи, прозвучавшие в программе: надо идти домой, вникать в свой домашний ад, где за большим столом родственники сидят и молчат. чайник свистит. дверь горит за спиной. мне жарко. за стеною оркестр дрожит столбовой. и как в детстве качается тот же легкий плафон, распыляя повсюду свой душный свет, рядом звонит телефон, отец берет трубку: «никого здесь нет». но кто же тогда господень давил виноград, на улицу днем меня выводил, где над крышами гас самый легкий сад, разрывая сердца вниз сводящих светил, кто к той самой реке меня проводил? в окружении антрацитных плит я говорю (и он это мне говорит): «если знаем заранее, где ждет нас смерть, где живое тело оставит твой дар, так позволь же мне облака смотреть из квартиры, брошенной в жаркий жар. если правда, змеиным клубком дрожа, каждому дал ты по миражу своему и подобью его в кормчих снах, значит, я и воздух ему заслужу. *** ПРАЗДНИК музыка бьет по щекам, все звенит и звенит. рассыпается темный храм, на глазах превращаясь в зерно, или голубем на плече сидит. ангел раскручивает тонкое веретено, теплую шерсть достает из мешка на площади, и ни души тут нет. а моя – разве это душа, как болотце хлюпкая, темная, да еще говорит, дай веретено подержать или козьего молока глоток, замеревшего между строк. тихо-тихо. замирает боль в голове, начинается – самый страх – хорал, помню, в детском сне Бог все предметы мне забирал-возвращал, помню игрушечный конь стоял по шею в золотом пшене, мама пот со лба вытирала мне, отец рядом стоял. все предметы вращались в теплом вине. а игрушечный конь улыбался мне и умирал. слишком много на мне одеял. слишком топко и жарко вокруг. нет никого. и женские голоса: «это лес, это яд, это стук в дверь твою, просыпайся, открой, там пчелиный рой собирается в храм, горький нектар собирать по углам, темный яд души твоей станет известен всем» «что вы поете, разве это пристало петь? - кричу, – разве вы не церковный хор? и почему мне не видно вас, только кольцо из сухих берез и морошки веселый мор, что мне теперь, до конца не жить не упасть – не встать?» …и расступается площадь, ангелов стройный ряд идет со знаменами, вроде хлопковых простынь, но свет отовсюду, и мы с мамой и папой стоим. рядом раскачивается красный пустой автомобиль, расплывается… с неба падают шары бумажные, золотые… * * * цветы смеются плотью, жизнь оставив всю в нектаре, и падают, как на ветру – в угаре осеннем, и мне кажется, что по сравненью с ними, я так давно живу… и руки стебелечками тугими навстречу простираю и зову скорее в дом тебя, и увяданья яростная сила (вдоль сумрак, вдоль изогнутых ветвей, которые, как руки старика – жизнь! – воздух разжимают, и гладиолусов огонь сквозь темноту) ведет нас. все вокруг цветет и умирает, как первая любовь, что пуще смерти тела нас лишает. мы входим в комнату. одно волненье я! сон. зов. холодный лоб. а после яблоко, что падает в сугроб ноябрьский и сердцевиной черной, оболочкой восковой для сердца нежность дикую возносит, а яблоня живет и плодоносит, и, как во сне, рыдает надо мной.