День за днем подходит к концу год, и как всегда в это время, хочется разобраться, что с нами, со страной, государством и его гражданами произошло за год. Гость эфира - профессор Константин Вадимович Ремчуков, известный приверженец консервативных, эволюционных, постепенных методов в экономике. С другой стороны, Константина Ремчукова часто причисляют к правым политикам. Возможно ли сочетать в сегодняшней жизни правые взгляды и уверенность в том, что торопиться не нужно? РЕМЧУКОВ: Одно другому не противоречит; можно быть правым консерватором или правым либералом. Кроме того, есть правые в западном понимании, и правые - фашисты. В российском понимании правые - те, кто так или иначе связан с демократическими, рыночными преобразованиями в нашей стране. А левыми в нашей терминологии стали называть тех, кто выступал за большую роль государства в этих преобразованиях. Поэтому правый консерватор - это, скорее, противоположность тем из правых, кто жаждал революционных скачков. А такие скачки совершались в последние десятилетия в надежде, что рынок автоматически выравняет спрос и предложение. Самый известный скачок - 1 января 92 года, так называемая либерализация цен. Тогда цены отпустили в надежде, что денежный спрос ограничен, и, стало быть, предложение быстро под него подстроится, и цены вырастут в пять раз. А цены выросли в пять тысяч раз, чего реформаторы никак не предусматривали. Почему это произошло? Потому что рынка не было. Если в идеальной рыночной модели спрос и предложение действительно уравновешивают друг друга, то в реальной жизни, где и рынка-то по существу нет, происходит монопольное искажение цен: никаких сигналов цена не получает, поскольку она монопольна. С какого перепугу ей вдруг падать? Ее будут держать, вынуждая людей платить эту монопольную цену. Чем оказались плохи такие вещи? На мой взгляд, тем, что нанесли ущерб имиджу, репутации, философии и идеологии реформ. Словосочетание "рыночные реформы" в общественном сознании приобрело скорее негативный оттенок. И эти зигзаги в политике, в уровне развития свобод, реакции на ужесточение контроля над СМИ являются реакцией власти на поддержку наиболее популярного общественного мнения: общественное мнение по большей части поддерживает такие движения власти. А что явилось результатом? Не то что бы народ выступал за ограничение свобод; но люди, которые ассоциировались с одной стороны, со свободами, а с другой - с быстрыми революционными реформами, в глазах общества оказались в значительной степени дискредитированными. Кроме того, многие реформы еще и тормозятся. Все должно быть функционально: выбираешь какую-то модель - так обеспечь ее развитие. Нет; слова произнесены, а движения нет. Почему? Опять же, это реакция. Мне кажется, чтобы происходили последовательные, постепенные, но непрерывные изменения, нужен более консервативный подход с учетом реалий, которые являются сдерживающим фактором. - Не означает ли более консервативный подход некоторое полевение, если подразумевать под этим более жесткое присутствие государства? Исключают ли эти понятия друг друга? РЕМЧУКОВ: Тема левого поворота звучит в общественной дискуссии еще со времен публичного обсуждения письма Ходорковского, но я не назвал бы это левым поворотом как течением мысли. Мне кажется, у нас к руководству страной пришли люди преимущественно военные, и сам принцип организации военной службы предполагает единоначалие. Так работает система у всех военных. И эти люди, чтобы справиться с гигантским хозяйством под названием Российская Федерация, стали применять то, что им лучше всего известно: военные методы организации. Команда, вертикаль, принятие решений, ответственность (а им кажется, что здесь есть и ответственность, и адресный спрос). Другое дело, что социальная система более сложна, чем военная. Что на первом плане: исполнительность или созидательная, творческая деятельность, что больше нужно обществу? По крайней мере, я исхожу из того, что на данном этапе исторического развития группа людей у власти пришла к выводу, что важнее исполнительность; творить будет лишь узкая группа лиц, и это принесет стране большую пользу. Мне кажется, что мыслители, которые улавливают эти изменения, пытаются обосновать это и теоретически. Так всегда бывает, особенно когда усиливается исполнительная власть, и интеллигентные люди пытаются угадать, как бы еще лучше сделать этой власти в обоснование ее поступков. Я читал документы за 36-й год по троцкистско-зиновьевскому московскому центру, и меня поразило, что Радек, который только что написал конституцию вместе с Бухариным (написав конституцию, они оказались Сталину не нужны), и которому следователь предъявил обвинения в том, что он германский и японский шпион, сказал: фу, как неталантливо. И сам написал более красивую легенду - модель заговора, в которой присутствовал сын Троцкого - Седов, который встречался с Пятаковым, который был руководителем нашей делегации в Германии! Потом им дали частный самолет, они полетели в Норвегию... Эту "красивую" чушь он написал сам... И когда выносили приговор одному участнику процесса, - расстрел, второму - расстрел, Радеку - десять лет - автор легенды радостно посверкивал стеклами очков: надо же, как хорошо помог "хозяину"... Конечно, это крайняя форма, но она характерна, и мне кажется, что левого поворота нет: действующий класс, который реально производит изменения, производство продукта, внутри себя уже ориентирован прорыночно. Объединение народа происходит в тех точках, где государство как раз должно определиться, что делать. Это тарифы, в том числе на услуги и продукцию естественных монополий, на проезд, на электричество, на газ, тарифы ЖКХ. Раз в этих точках государство обладает контрольным пакетом акций, то, строго говоря, это вопрос государства... (Полная версия программы "От первого лица" с Константином Ремчуковым - в аудиозаписи).