Говорить о горечи во всеуслышание сложно. Не поймут, высмеют, обессмыслят. Но молчать поэту невозможно. Какие возможности находит Бродский для любовной речи во второй половине циничного XX века? Какие маски и мутации принимает лирический субъект, порой срастаясь с адресатом, Марией Стюарт? И почему перед лицом Искусства как и в делах сокровенных исторический процесс становится лишь интерьером для человеческой драмы?