Автор: Елена Ерофеева На границе Донбасса продолжается братоубийство. Стреляют каждый день. Из гаубицы - по детской поликлинике. Стекла - вдребезги. Входная дверь выбита. Донецк спал, когда украинская армия обстреливала город. Так было с первого дня этой войны. Травматолог енакиевской городской больницы Борис Стинский оперировал, когда во дворе разорвался снаряд. В больнице погас свет, но операцию не останавливали. В августе 2014-го Енакиево обстреливали. Врачи готовились - перед этим был Славянск: в подвале больницы развернули операционную, здесь была и хирургия, и травматология, и кардиоотделение. Пациентов спускали на простынях. Прятали от войны. Складские помещения превратили в палаты. Из коридора до сих пор не убрали  кровати. В тяжелом состоянии поступают маленькая девочка с матерью. Стинский оперирует. Ее отца и старшего брата больше нет в живых - убило залпом "Града". "Утром я захожу к этой девочке на обход, а она говорит: "Дядюшка доктор, мне надо поехать туда, где братец с сестрой остались". Для чего? "Если я их не разбужу, они умрут". У меня слезы потекли", - вспоминает Борис Стинский, заведующий травматологическим отделением ГКБ №1 Енакиево. В больнице из 600 сотрудников остается всего 49. Остальные  уезжают. Света нет. С ТЭЦ привозят генератор. Продукты врачи и медсестры приносят из дома, сами готовят пациентам еду. Выживают. Хирургические инструменты не обновляются уже тридцать лет. Зажимы не держат - старые, соскакивают. Врачи ругаются, но оперируют. С фронта везут ополченцев и пленных украинцев. На шевроны не смотрят - спасают всех. "Мы – врачи, не политиканы. Мы учились для того, чтобы оказывать помощь людям, чтобы лечить, не дать им умереть", - сказал Николай Касьяненко, главный врач ГКБ №1 Енакиево. В одной из операционных работал и реаниматолог Александр Чернов. И вот спустя два года в эфире украинского телевидения он рассказывает, как добивал раненых ополченцев. "Я наносил  вред - использовал худшее кровоостанавливающее. Я уговариваю с целью агитации коллег делать также. Дай Бог, у них представится такая возможность. Ушивают самым дешевым шовным материалом, чтобы швы расползлись, пока довезут", - признался Чернов. Он публично говорит в убийствах, но в Киеве на это не реагируют. Бывшие коллеги высказываются о нем так: врач - никакой. Его держали из уважения к отцу - начальнику городского Управления здравоохранения. Чернов вряд ли убивал. Скорее, выдумал это, чтобы прославиться. "Это пиар труса. По-другому охарактеризовать не могу. Могу сказать хуже: это бред. Такого быть не могло", - считает Даниил Эльяшов,  заведующий отделением анестезиологи и интенсивной терапии ГКБ №1 Енакиево. Бывший беркутовец Роман Гулько воевал в ополчении. Попал в плен под Дебальцево. Семь пулевых ранений. Его подобрали бойцы националистического батальона и отправили в Артемовск. Оперировали без наркоза. "Меня, как животное, положили на каталку. Из позвоночника руками выдернули две пули, которые торчали на половину, а остальные – из-под лопатки - достали уже щипцами. По-живому все шили", - вспоминает Гулько. Елизавета Глинка в течение двух лет вывозит больных детей из  пылающего Донбасса. Рассказывает: на войне бывало всякое. В  больнице города Счастье, подконтрольного Киеву, врач около месяца прятал ополченца. Понимал: если выдать, парня убьют. "Был  короткий момент, когда мы не общались. Это касалось киевских врачей, но  слава Богу, он  прошел. Здесь  очень  важно, как  кто-то первый придет, тот и даст руку. Так,  наверное, надо заканчивать все войны, брать  пример  с врачей, которые не  перессорились", - считает Елизавета Глинка, член Совета при президенте РФ по правам человека, исполнительный директор фонда "Справедливая помощь". Сегодня в областную травматологию на прием идут в основном с ушибами и переломами. За первый год войны здесь приняли больше двух тысяч раненых мирных жителей. "Я несколько раз попадал под обстрел. В 2014 году нам приходилось брать раненых, отодвигать от окон, буквально накрывать их собой", - рассказал Вадим Оноприенко, заместитель директора Научно-практического республиканского травматологического центра Донецка. Он жил на работе, спасая тяжело раненых. Едва не остался без крыши - его дом обстреливали дважды. После тяжелых операций под раскатами минометных залпов они возвращались к руинам сожженных, уничтоженных снарядами домов. Жить негде - крыши пробиты, стены - как решето. И где-то совсем рядом все еще громыхает. Одни собирали вещи и уезжали от войны, другие  возвращались в больницы, куда все везли и везли раненых. Надо было дальше спасать людей. Максим Куликов каждый день приходит к своему разрушенному дому  рядом с донецким аэропортом. В октябре 2014-го  их квартал обстреляли. Почти полгода жили в подвале. Осенним утром он вышел на улицу рано, когда, казалось, было тихо. Снаряд разорвался в трех метрах. С тяжелым ранением бедра его доставили в больницу. С тех пор его семья - жена и девятилетний ребенок - живут в 23-й палате, работают санитарами. 70-летний тесть остался  жить в разбитом доме. С ним пес по кличке Жук и контуженый кот. На улице Кохозной больше не осталось никого. Среди укропа и свекольной ботвы - тысячи металлических осколков. Дневное затишье - как мираж забытой мирной жизни. Старомихайловку обстреливают каждый день. Объявленное перемирие заволакивает дымом артиллерийских выстрелов. Здесь всем страшно.