О репрессиях Аркадий Первенцев пишет с горьким смехом. "Книги" с Сергеем Шаргуновым
Аркадий Первенцев. Дневники. "Издательский дом "Вече".
Эта книга может многое поведать о времени, когда писатель Аркадий Первенцев протоколировал свою жизнь. Если вас интересует история литературы и история страны за самый, как считается, мрачный период с 37-го по 40-й – эта книга для вас.
В этих дневниках – искренность, боль, а еще очень мягкие пророчества. Казак, командир сабельного взвода, Первенцев вошел в литературу в 1937-м с романом "Кочубей". Первенцев полон желания участвовать в переустройстве страны на благо черной кости. Он пишет прозу, публицистику и сценарии о рабочих и военных. Но в дневниках видна тревога за бедность людей и недостаточную готовность к войне. Не боясь возможного обыска, он поверяет дневнику сомнения в способности страны Советов выстоять и оправдаться перед лицом истории. Он пишет о репрессиях с растерянностью и горьким смехом над тем, как вчерашние друзья очерняют и топчут друг друга. Но и сам не сторонится литературной борьбы, вытеснения одних социальных групп другими, и злорадствует над "гибелью отживших клеток". В связи с арестом поэтессы Ольги Берггольц пишет следующее:
"Вчера в доме небольшое происшествие. Часа в 2 ночи из дома взяли поэтессу Ольгу Берггольц. Я не знал этого человека, но молва о ней говорила плохо. Неужели эта худенькая женщина, комсомолка и кандидат ВКПб, оказалась сволочью? У нее были злые, настороженные глаза. Она, казалось, все время была начеку - и в разговорах и в поведении. Когда приходил кто-либо новый, она уже тревожилась. Хороший типаж для моего Шаховцева".
Размышления Первенцев наследует от Василия Розанова. Рефлексирующий писатель, герой и провозвестник "новой эры", он ломает голову над философской ценой потерь.
"Через пятьдесят лет сегодняшние цветущие возраста исчезнут с лица земли от старости и катаров. Не все ли равно, если люди погибнут под пулеметами? Все равно смерть же неминуема. Ведь не осталось же в живых ни одного человека, даже из тех, кои не погибли на поле Куликовском или при Севастопольской обороне. Радости жизни ничтожны. Да и имеется ли разница между костями двух трупов – одного, при жизни евшего ветчину и белорыбицу, и другого – хлеб с квасом? Все это ерунда".
Но Первенцев не циник. Просто глубокий человек. Человек своего жестокого и размашистого времени. Он думает о том, как преподнести историю через литературу, чтобы жертвы и горести были не поводом для очередного самоотречения и перечеркивания всего прошлого, но для того весеннего чувства воскресения, которое позволит жить и двигаться дальше. В 40-м году он пишет о неминуемости войны. Вопрос лишь в том, с кем предстоит воевать.
"Скоро моя страна войдет в огненную печь сражений, и муки и страдания эти и предыдущие должны быть оправданы нами, писателями, может быть, и схватывая в руки свое сердце. Нельзя растравливать раны. Бога надо сделать не таким жестоким, каким его показал Шолохов, а благородным. Страдания народа должны быть искуплены нашим словом, и в капле дождя я должен увидеть весенний сад"…
Опала настигла писателя в эпоху оттепели, когда его героя обвиняли в бандитизме, а автора в верности "культу личности". Однако при чтении этих дневниковых записок возникает образ тонкого, нервного, сложно чувствующего человека. Незадолго до своей смерти Аркадий Первенцев запишет:
"Да ведь должно быть Рождество. Когда? Вот нехристь-то… Если за 50 лет сумели начисто вытоптать из душ религию, исповедавшуюся 2000 лет, что останется от нашей религии, если умножатся внутренние враги коммунизма? Неужели наши жизни окажутся зряшними и напрасно были потрачены силы и кровь?"
Зеркало эпохи – вот, что такое дневники Первенцева. Книга, пожалуй, гораздо более точно отражающая время, чем последующие суждения потомков, пускай, даже и историков.
"Книги" с Сергеем Шаргуновым на радио "Вести ФМ"