Церковь сделала духовные ценности материальным интересом. "Утро с Дмитрием Губиным"
Сегодня в Госдуме пройдет третье по счету чтение законопроекта "О передаче религиозным организациям имущества религиозного назначения", его также называют Законом "О реституции церковных ценностей". Законопроект вызвал большой общественный резонанс, в частности со стороны музейного сообщества. Законопроект устанавливает порядок передачи имущества религиозного назначения в собственность либо безвозмездное пользование церкви. Данный закон – это восстановление справедливости или церковные амбиции? Нужно ли это современной России? Это и многое другое Дмитрий Губин и Людмила Шаулина обсудили со слушателями и экспертами "Вести ФМ" в программе "Утро с Дмитрием Губиным".
Губин: Сегодня, возможно, в Думе будет принят в третьем чтении новый закон, который уже поспешили окрестить "законом о реституции церковных ценностей". Часто название законов, их положения сложны, трудно выговариваемы, поэтому их, действительно, называют так, чтобы все было понятно. Однако с этим законом очень много чего непонятного. Если это реституция, например, а речь идет, на самом деле, о передаче в собственность Русской православной церкви достаточно большого количества ценностей, притом, что закон – это часть 20-летнего пути по возвращению церкви собственности. Только раньше ее возвращали в пользование, а сейчас уже в собственность.
Например, на Архиерейском Соборе 2000 года, когда еще речь о передаче церкви собственности не шла, тогда уже церковь заявляла претензии на 443 монастыря, 12665 приходов и около 2 миллионов гектаров земли. О земле пока речи нет. Есть такие оценки, например, журнала "Власть", что если Русская православная церковь сумеет добиться передачи всей собственности, права на которую она заявляет, то она получит имущество, сопоставимое по стоимости с активами ОАО "Газпром", РАО ЕЭС России, РАО "РЖД". У нас появляется очень крупный собственник. Хорошо ли это?
Шаулина: До революции, в общем, церковь и была самым большим собственником.
Губин: Нет, до революции Церковь была частью государственной системы, она была и рабовладельцем крупнейшим. Извини меня, пожалуйста, но монастырь, который был основан Сергием Радонежским, имел 200 тысяч рабов. Не будем забывать! Русская православная церковь была крупнейшим рабовладельцем, крупнейшим землевладельцем. Как это сочеталось с идеей христианства, не очень понятно. Но это совершенно другой вопрос, и, кстати, РПЦ во всех дискуссиях свое былое рабовладение как-то очень умело обходит. Кстати, почему мы возвращаем только Церкви собственность? Почему не возвращаем Шереметьевым? Юсуповым?
Шаулина: Здесь стоит обратить внимание, что закон – все-таки не Конституция.
Губин: Поэтому выяснять будем вместе с нашими экспертами. Сейчас с нами на связи старший научный сотрудник древнерусского отдела Государственной Третьяковской галерии Левон Нерсесян. Левон Вазгенович, здравствуйте! Рады Вас слышать!
Нерсесян: Здравствуйте. Доброе утро!
Губин: Мы не будем сейчас вспоминать в деталях то, что случилось с иконой Боголюбской Богоматери, которая, когда передали Церкви, поросла грибами и чуть вся не разрушилась. А как Вы относитесь к тому закону, который, возможно, сегодня пройдет третье чтение в Госдуме?
Нерсесян: Вы знаете, с очень большой грустью, на самом деле. Потому что, несмотря на все наши усилия, необходимые поправки в этот закон все-таки приняты не были. Я как раз накануне нашего с вами разговора этот текст получил, очень внимательно сравнивал его с теми вариантами, которые были. Да, поправки появились, если говорить о тексте – их очень много, в смысле, много слов. А вот содержание в этих словах необходимое, к сожалению, отсутствует.
Губин: Левон Вазгенович, а что конкретно Вас беспокоит?
Нерсесян: Меня конкретно беспокоят те объекты, которые на сегодняшний день находятся в оперативном музейном управлении. Их статус никак не оговорен.
Губин: Например.
Нерсесян: Например, у нас существует более 20, если я не ошибаюсь, музеев-заповедников, которые существуют на этих объектах – на церковных и монастырских.
Губин: Самые известные назовите, чтобы мы поняли, о чем речь.
Нерсесян: Самые известные – это Московский Кремль, Владимиро-Суздальский музей-заповедник, Белозерский, Ферапонтов монастырь, его филиал-музей. В Костроме, между прочим, был как раз такой музей-заповедник, он больше не существует. В Ярославле есть музей-заповедник, в Вологде. И все они расположены в зданиях церквей и монастырей. Но вопрос не в этом. Я понимаю, что в законе написано, что, если тот или иной музей выезжает из церковного здания, ему накануне должны предоставить помещение. Это очень хорошо, когда речь идет о музее мягкой игрушки, например, но в принципе можно, действительно, построить рядом или в каком-то другом месте здание, экспонировать в нем бабочек. Но нельзя же вывезти из храма росписи Дионисия. Они и есть музей! Они и образуют музейный объект, понимаете? Там, где росписи Дионисия, там должен быть музей, и объекты такого порядка должны быть оговорены.
Губин: Скажите, пожалуйста, я понимаю, что Вы для нас сотрудник "Третьяковки", как ни говори. Но ведь у Вас же есть и какое-то личное отношение к тому, что справедливо и что несправедливо? Если здание церковное – кто бы спорил? Вернуть Церкви! А если это был дом, в котором жили, то почему в нем сейчас остается либо гараж, либо общественный туалет, либо военные, либо делается гостиница. Да где справедливость? Богу можно все, а нам нельзя ничего? Точнее, не богу можно все, а Церкви, получается, можно все! Потому что она Церковь!
Нерсесян: Вы знаете, я не очень хочу вникать во все части этого закона, которые не касаются непосредственно музеев, но, в принципе, я могу сказать, что мне этот закон не нравится и в остальных своих частях просто потому, что я совсем не уверен, что то все имущество, на которое по этому закону Церковь может претендовать, оно ей сейчас действительно нужно для ее нормального функционирования.
Полностью эфир программы "Утро с Дмитрием Губиным" слушайте в аудиофайлах.