ТРАХТЕНБЕРГ: Здравствуйте, Оскар Борисович. Вот мы тут спорили: песня ╚Теплоход╩┘ ФЕЛЬЦМАН: Да, моя, моя. ТРАХТЕНБЕРГ: Вот эта – ╚Ах, не солгали предчувствия мне┘╩ ? Другая? ФЕЛЬЦМАН: Вот видите, вы не знаете. ТРАХТЕНБЕРГ: Да, я просто не знаю. Какая? ФЕЛЬЦМАН: ╚Теплоход, теплоход уходит в море, теплоход. Свежий ветер сердцу вторит и поет.╩ ТРАХТЕНБЕРГ: Да, это в 52-м году. А та была раньше написана. Зато уж ╚Ландыши╩ ваши мы помним. ФЕЛЬЦМАН: Ну, ╚Ландыши╩ если забудете, тогда плохо┘ ТРАХТЕНБЕРГ: Вот Батинова забыла, я ей напомнил, сейчас спел. А она кричала ╚Карлмарксштад, Карлмарксштад┘.╩ БАТИНОВА: Ну, перестань, ну кто забудет ╚Ландыши╩? ФЕЛЬЦМАН: Нет, вы знаете, что? Мне уже можно говорить, у вас свобода, да? Вы мне сказали: Карлмарксштадт┘ Я был в Америке где-то на Гавайских островах, и вечером сидели в ресторане. И играет оркестр хорошо, и мне от дирижера присылают одного человека, и он говорит, что вы популярный в России композитор, и что нужна самая ваша популярная песня. Я говорю: ╚Ландыши╩? Он говорит: нет, ╚Ландыши╩ не надо, надо ╚Карлмарксштадт╩. А музыка-то одна и та же. ТРАХТЕНБЕРГ: Ну, конечно, это же наши переделали. А скажите, пожалуйста, вот раньше, в застойные времена, я помню, привозили из-за границы магнитофоны, и там была такая проверочная кассета. И на этой проверочной кассете с одной стороны я не помню, что там было, а вот с другой стороны были ╚Ландыши╩, оркестровка. ФЕЛЬЦМАН: Ну, это было целое такое дело. Мне показали много лет тому назад эту кассету, там для звука – проверочная, там были ╚Ландыши╩. И мне один мой товарищ говорит: ты пойди в управление авторских прав, завтра будешь миллионером. ТРАХТЕНБЕРГ: Ну, так вы сходили? Нет? ФЕЛЬЦМАН: Нет, я сходил, конечно. Они мне сказали: о чем ты думаешь, ничего ты не получишь, у нас нет конвенции никакой. ТРАХТЕНБЕРГ: А вообще на самом деле конвенции, может быть, и нету, но это же такие уважаемые фирмы, как ╚Шарп╩, ╚Филипс╩, ╚Тошиба╩ я знаю, что была, и ╚Панасоник╩, точно, у меня где-то даже кассета одна валяется пятиминутная. ФЕЛЬЦМАН: Правильно. У меня была одна, мне дали, я поставил, ╚Ландыши╩ идут, ну я думаю: все, богатство, потому что там миллионные тиражи. До сегодняшнего дня. ТРАХТЕНБЕРГ: А до сих пор они, да? Но, может быть, за вас впрячься и поделить ваш миллион? ФЕЛЬЦМАН: Нет, я не хочу вас даже обнадеживать. ТРАХТЕНБЕРГ: Да. Ну, я понимаю, что ничего не получишь, хотя как бы у них там с интеллектуальной собственностью все в порядке. То есть, надо сказать просто┘ БАТИНОВА: Да, уважаемые издатели, большие фирмы. ТРАХТЕНБЕРГ: Да, если вы нас слышите, отдайте, пожалуйста, миллионы господину Фельцману, даже 10 процентов. БАТИНОВА: Нет, не надо 10 процентов, давайте, чтобы справедливо все было. ФЕЛЬЦМАН: Нет, я на 10 согласен. Там будет все в порядке, даже на троих будет. БАТИНОВА: Тогда отдайте срочно! ТРАХТЕНБЕРГ: Оскар Борисович, давайте мы с вами поговорим о вашем детстве, отрочестве и юности. Вот до того момента, когда вы, например, стали известным. Вот когда вы стали известным, уже когда о вас заговорили, после ╚Ландышей╩? ФЕЛЬЦМАН: Вот давайте не торопите, я вам все расскажу. Родился я в Одессе. Вот во всем мире спрашивают: где вы родились? Я говорю: в Одессе. И сразу: о-о-о-о!!! Вот такой возглас. Вы можете сказать: в Воронеже, в Самаре, – такого возгласа не будет. Одесса – знаменитый город. Теперь, в Одессе я мог родиться на любой улице, правда, большой город. ТРАХТЕНБЕРГ: Только не говорите, что вы на Привозе родились, где-то там. ФЕЛЬЦМАН: Нет, рядом с Привозом. Я родился еще лучше: я родился на Малой Арнаутской. ТРАХТЕНБЕРГ: Там, где делается вся контрабанда. ФЕЛЬЦМАН: Так что в Одессе, на Малой Арнаутской, аккредитация полная. Малая Арнаутская знаменитая. Мой отец – врач знаменитый там. Жена, моя мама, хозяйка домашняя. В пять-шесть лет я стал знаменитым в Одессе вундеркиндом. Знаете, кто такой вундеркинд? ТРАХТЕНБЕРГ: Да. Это гениальный ребенок, это все знают. ФЕЛЬЦМАН: Ну, вы даже с акцентом знаете, а я без акцента. ТРАХТЕНБЕРГ: Ну, какая разница? Вы – Фельцман, я √ Трахтенберг. У нас только Батинова тут выдается из нашего коллектива. ФЕЛЬЦМАН: Ну, вот вы себя раскрыли полностью. Значит, в 5-6 лет я был уже вундеркиндом, начал учиться на рояле. И когда было мне 6 лет, я уже начал писать свою музыку. В Одессу приезжал время от времени Шостакович. И вот когда он приехал туда, ему сказали местные музыканты: вы знаете, Дмитрий Дмитриевич, здесь есть мальчик такой, ему 6 лет, он начал писать музыку, очень интересно было бы, чтобы вы его послушали. А Шостакович был потрясающим интеллигентом, замечательным человеком, он сказал: а когда я могу к нему придти в гости? Шостакович – ко мне. Ну, короче говоря, пришел Шостакович к нам домой, я ему поиграл то, что я сочинил. И он говорит: доктор Фельцман, я вам могу сказать, что ваш сын будет настоящим композитором. Папа тогда говорит: а куда его надо? Мы хотим тогда к вам в Ленинград его отвезти, чтобы вы занимались с ним. И вы посмотрите, мудрый Шостакович как отвечал. Он сказал: знаете что, я с ним с удовольствием буду заниматься, но надо его отвезти сразу в Москву. А отец спрашивает: а почему именно в Москву? – А потому, что он будет большим композитором, а все большие композиторы должны жить в Москве, в столице, потому что все дела у него будут связаны с Москвой, с миром и так далее. Это когда было мне 6 лет, пророчил мне вот такое будущее Шостакович. А дальше я поступил в Московскую консерваторию. Он позвонил по телефону и сказал: есть такой мальчик из Одессы, скорее принимайте его в консерваторию. Ну, я окончил школу Столярского, знаменитую в Одессе, и меня приняли замечательно. ТРАХТЕНБЕРГ: Это в каком возрасте вас приняли в консерваторию-то? ФЕЛЬЦМАН: В 18 лет. ТРАХТЕНБЕРГ: А, ну просто вы так сказали: принимайте. И я подумал, что вы приехали в консерваторию в возрасте 6-ти лет. ФЕЛЬЦМАН: Нет-нет, я просто так сокращаю расстояние. Приняли меня на композиторский факультет к такому знаменитому композитору – Виссариону Шебалину. Замечательный композитор, один из лучших. И знаете что? Я занимался очень хорошо, писал разную музыку. На 1-2 курсе я написал сонату для виолончели. И в Малом зале нашей консерватории я уже выступал в вечернем концерте и играл виолончельную сонату. Я в Одессе учился играть на рояле, причем, играл очень хорошо, играл Шумана, Шуберта, Рахманинова, Баха. Я мог выступать как пианист. Но я хотел быть композитором, и приняли меня на композиторский факультет. И дальше моя жизнь – это композиторская жизнь. Полностью интервью слушайте в аудиофайле.