Гость: архитектор, историк церковного зодчества Древней Руси, доктор искусствоведения, заместитель генерального директора музеев Московского Кремля по изучению, охране и реставрации памятников архитектуры Андрей Леонидович Баталов. ТЕМА: Московский Кремль как объект всемирного наследия ЮНЕСКО. Реставрационные работы по сохранению ансамбля ВЕДУЩИЙ: Владислав Борецкий Андрей Баталов: «Примерно 6-7 лет назад Музей Московского кремля своими силами и за счет государства провел реставрацию грота в Александровском саду, который был в ужасающем состоянии. Об этом снят документальный фильм. Это уникальное сооружение было собрано из деталей сооружений, разобранных после пожара 1812 года. То есть это не просто вытесанные, анонимные детали, взятые непонятно откуда для того, чтобы подчеркнуть романтическую руину. Поскольку грот находится в непосредственной досягаемости человеческого любопытства, он как парковое сооружение нуждается в реставрации или в принятии каких-то мер для его защиты». Андрей Баталов: «При реставрации Благовещенского собора мы нашли блоки из кладки раннемосковского храма. Такие блоки находились и раньше, но не в таком количестве. Сенсационность этого исследовательского случая как раз в этом и заключается. Значительное число блоков с сохранившейся росписью, поэтому исследователи живописи могли строить свои заключения не по одному фрагменту, а по целому ряду. И действительно, исходя из истории этого собора, достаточно сложной и многострадальной, потому что расписан он был незадолго до его разборки, был сделан вывод о том, что найденные блоки принадлежат руке Андрея Рублева. Даже если это не так, то находка образцов фресковой живописи начала XV века – это уже шаг вперед, потому что у нас все находится во фрагментах. И учитывая то, в каком состоянии находятся рублевские росписи во Владимире и в Звенигороде, находка каждого свежего фрагмента живописи рублевского времени – это сенсация, которая позволяет чуть-чуть дополнить довольно скудные сведения о живописи этого периода». Андрей Баталов: «Нельзя разорвать ту научную жизнь, которая вопреки всему сохранилась в нашей стране. Она пережила страшный погром в 30-е годы, небывалый погром в конце 40-х, когда была запрещена всякая западная тематика, когда материал втискивался в готовые идеологические схемы. И нельзя забывать о 60-х годах, о Хрущеве, при котором была запрещена всякая церковная тематика. Несмотря на все это, люди сохранялись: они писали в стол, потом это публиковалось. Мы и сейчас публикуем многое из того, чего не публиковалось при советской власти. А теперь эти двадцать с лишним лет, эта свобода, но свобода, связанная с абсолютной научной нищетой. Если бы не РГНФ, наши труды не увидели бы света, и наука впала бы в состояние катакомб. Я прекрасно помню, как уже умирающие институты издавали на отвратительной бумаге свои труды для того, чтобы не писать в стол, потому что люди должны их читать. От этого зависит и состояние реставрации, если говорить о практической пользе. Без фундаментальной истории нет и прикладных дисциплин. И вот сейчас, когда что-то начинает стабилизироваться, следует новая прагматическая опасность: желание снова втиснуть все в готовую схему, которая не будет работать, потому что не учитывает реальности».