Программу "Путешествие в Эрмитаж" ведет из петербургской студии "Радио России" Анна Всемирнова. Сегодня мы вновь отправимся в Реставрацио́нно-храни́тельский це́нтр Госуда́рственного Эрмита́жа "Ста́рая Дере́вня" в лабораторию научной реставрации монументальной живописи. Мы уже начали рассказ о мастерах, которые сохраняют и возвращают нам памятники древнего искусства. Художники-реставраторы участвуют в работе археологических экспедиций не только на территории бывших союзных республик в Средней Азии (например, Пенджикент в Таджикистане, где эрмитажные археологи работают с 1947 года), но и в Италии. Эрмитаж уже несколько лет участвует в совместной экспедиции в городе Стабии. Как Помпеи и Геркуланум этот древний италийский город на берегу Неополитанского залива в 15 км от горы Везувий погиб в 79 н.э. при извержении вулкана. Открывая античную живопись в ходе раскопок, в Италии в отличие от российской практики не снимают живопись со стен, а консервируют на месте. Делать это позволяет климат. Эрмитажные реставраторы умеют сохранять живопись не только в музейных условиях, но и на стене. Четверо сотрудников лаборатории научной реставрации в прошлом году делились опытом и знаниями с итальянскими коллегами. Наш разговор с заведующей лабораторией Аделией Михайловной Бляхер начался с рассказа о работе в знаменитой экспедиции в Пскове в 1970-е годы. Руководил тогда работами Василий Дмитриевич Белецкий. А. Бляхер: Копали четыре сезона, мы сняли 150 квадратных метров живописи. Там был храм, мы его называли Храмом Покрова Богородицы. Так сначала Василий Дмитриевич его атрибутировал. Сейчас его называют "храмом № 9". Это был холм, дерево росло, мы сделали шурфы, потому что по летописям было понятно, что там были церкви. Пётр I снёс купола и барабаны в начале XVIII века у трёх церквей на территории Псковского кремля, справа, на Пскове, и сделал оборонительный вал от шведов. То есть, он их засыпал землёй. Тем самым он живопись-то и сохранил. И вот мы четыре сезона послойно убирали эту землю оттуда, и открылось (вообще на 5 метров высотой сохранился храм) сохранившаяся живопись. С верхнего яруса поярусно мы снимали эту живопись. Сейчас она практически вся прошла реставрацию и выставлена в РХЦ. Уж сколько лет прошло, а вспоминается всё абсолютно, как будто мы были там вчера, потому что работа была потрясающая. Она физически тяжёлая, но ты получаешь такое моральное удовлетворение. Мы жили в памятнике XVII века в доме Марины Мнишек, где не было ни воды, ни туалета. У нас было развлечение. Идя с работы, мы заходили в баню, и уже из бани шли домой. Это был такой обязательный путь, потому что мыться нам было негде. И, тем не менее, каждый год мы туда рвались, потому что это потрясающий труд. Там посторонние люди приходили и спрашивали, а верим ли мы в бога? Это были 70-е годы, 1978 год. Нас тогда воспитывали атеистами. Мы отвечали, что не верим. И тогда нам говорили, что мы святые, раз не верим, а храм спасаем. Или приходил церковный староста и говорил: "Девочки в брюках, в ватниках, в платках вы можете приходить на службу". Нас пускали. Это многого стоит. Местные люди нам помогали. И откуда только не приезжали люди! Просились, чтобы покопать. Василий Дмитриевич соглашался, предлагал внести их в ведомость. Они отвечали, что никакой ведомости им не надо, только дайте, допустите землю покидать. И самое главное – слово "деньги" из головы куда-то уходило, потому что платили нам по тем временам 1 рубль 20 копеек в день. А гостиница стоила тогда 1 рубль 25 копеек. Хочу радиослушателям сказать, что разговор идёт о ручной работе лопатой, причём очень аккуратной археологической работе. А. Бляхер: Лопата, маленькая кирка, которую мы называем "тешá", а в основном это просто руки, потому что, когда до стенки оставалось полметра, ребята-студенты, которые выбрасывали основную завальную землю, уходили, и мы приступали к стене. И руками потихонечку эту землю от стенки отваливали. Кисточки потом вступали в ход? А. Бляхер: Да, кисточки. И когда обнажался край живописи, было понятно, что держится он только за валом земли. И если мы землю уберём, фреска может рухнуть. Поэтому сначала делали тампоны из ваты, окунали их гипс, пригипсовывали это к кладке, потом шли дальше. Если были утраты, заклеивали бинтами. То есть, эта живопись была для нас своего рода тяжелобольным, которого надо обиходить так, чтобы ему было не больно и чтобы он не умер по дороге. И когда мы доходили до конца яруса, то вся роспись была обклеена бинтами, тоненькими марлевыми бинтиками, после чего мы закрепляли её на стене, потом заклеивали двумя слоями марли, приставляли специально изготовленный щит, натягивали марлю на этот щит, кнопками прикрепляли, и большими длинными колбасными ножами отделяли от стены. И роспись получалась на этом щите лицом вниз. Потом с обратной стороны удаляли лишний слой штукатурки, просто чтобы облегчить, заклеивали марлей, клали бумагу, сверху крышку, закручивали и привозили в Эрмитаж. На примере этого рассказа Аделии Михайловны можно вполне представить себе экспедиционную часть труда художников-реставраторов. Фрагменты стен храмов с живописью вырезаются большие, специалисты стараются резать только по утратам памятника, чтобы максимально его сохранить. И ни с чем не сравнимое впечатление, когда во время расчистки стены реставратору вдруг открывается лицо того или иного персонажа, погребённого под землёй столетиями. А. Бляхер: Открываешь, и на тебя уже со стенки смотрит лицо архимандрита, и ты молишься: господи, только бы не дырка, только бы не дырка. Иногда везло. Действительно дырки не было. А иногда не везло. И было очень обидно. Вот я открывала на столбе Константина и Елену. Они так хорошо шли: короны, жемчуг в этих коронах, серьги у Елены, всё замечательно. Затем пошли плечи, а дальше – дырка. И дальше большая дырка, и потом только низ одежды. Ну, ничего, мы это сделали, отреставрировали, соединили фрагменты. Утрата, ещё утрата, но что делать. Что нам досталось, то мы и сохраняем. Художники-реставраторы восстанавливают живопись и глиняную скульптуру – терракоту, саркофаги. И вдруг совершенно особый материал – обугленное дерево. А. Бляхер: Пенджикент – это был богатый согдийский город. Он был в IX веке разрушен арабами, и все утраты на живописи были связаны с тем, что по вероисповеданию арабов лиц не должно было быть, глаз, иначе это оживает. Они этот город разрушили и сожгли. А там было очень много деревянной резьбы. Всё сгорело, превратилось в угли, рухнуло, было засыпано землёй, и вот эта резьба сохранилась. Если вы когда-нибудь были на выставке Средней Азии в Эрмитаже, там есть витрина с обугленным деревом, где стоят совершенно бесподобные кариатиды – женщины с осиными талиями, красоты неописуемой. Но они все чёрные, они – уголь. Но работать с этим углём одно удовольствие, потом что эти вещи делаются не растворителями, а воско-канифольной смесью. Шарики из воска на скальпель, и потом феном вы на этот шарик направляете горячий воздух, воск капает прямо в эти трещинки и закрепляет таким образом угольки. А в экспедиции эти вещи были залиты парафином, завёрнуты в марлю и законсервированы. В таком виде сюда были привезены. Это очень красивые вещи, очень много такой резьбы в Музее древностей в Душанбе. Мы им тоже помогаем работать, его сотрудники ездят в экспедиции. И мы также ездим к ним в музей на реставрацию той живописи, которая когда-то была у нас отреставрирована. Если говорить об опыте подобных реставраций в крупнейших музеях мира, мы тоже теперь можем всё это посмотреть. Наверняка, вы всё это видели. Вот если сравнить с Лувром или с Уффици? А. Бляхер: Подобной реставрацией в таких объёмах, как мы, не занимаются нигде. Мы видели в Париже в Музее Гиме живопись на лёсе, но это небольшие фрагменты. Ездила сотрудница на стажировку в Париж, ей дали фрагмент фрески, по-моему, античной. Они все собирались вокруг её стола и очень удивлялись, как она вот так за три дня всё сделала. Отдел научной реставрации в Эрмитаже – это более 100 реставраторов разного профиля. В Лувре нет такого количества. Есть Национальный реставрационный центр музеев Франции, как наш Всероссийский научно-реставрационный центр имени академика Грабаря, в который обращаются все музеи. А Эрмитаж имеет собственный реставрационный комплекс. А. Бляхер: У нас сейчас в реставрации была фреска XII века из первого Троицкого собора в Пскове, который был разрушен. И эта фреска вместе с кладкой упала вся, мы даже не могли понять, что там изображено. Это был миллион мелких и мельчайших кусочков. У меня сотрудница на плёнку все кусочки перерисовала, сделала прорисовку, потому блоками разбирала, затем благодаря этой прорисовке собрала всё на место, и мы сначала думали, что это чаша, а оказалось, что это подол одежды и ноги. Вот тебе и профессиональные паззлы. А. Бляхер: Паззлы – это особая статья. Ещё в 70-е годы, когда этого слова в помине не было в лексиконе ни у кого, мы уже этим занимались. Потому что была ещё Нимфейская экспедиция под Керчью, где умница Нонна Леонидовна Грач копала, и там нашли (одно дело – это снятый со стены фрагмент, а там в земле нашли) в завале более 10 тысяч обломков фрески. И вот мы собрали стенку пятиметровой высоты. Теперь всё это выставлено в античном отделе на выставке. Среди фрагментов, которые собраны, знаменитый корабль "Исида". Это просто потрясающе, там было столько процарапано рисунков, картинок, там были какие-то козлики, люди. Сцена с "Исидой", напротив её ещё один корабль изображён, бой идёт между ними, потому что таран, воины сидят за щитами, очень интересная. В святилище Аполлона и Афродиты боспорского города Нимфей древний художник изобразил корабль, бороздящий волны. На носу вырезано имя богини Исиды, одной из величайших богинь древности, почитавшейся и в Египте. По мнению эрмитажных учёных, триера была посольским кораблём, направленным из Египта Птолемеем II Филадельфом к боспорскому двору с политической миссией. За спасение памятника Международный фонд имени Александра Онассиса наградил Государственный Эрмитаж почётной медалью и премией "Олимпия", присуждаемой за выдающиеся достижения в области сохранения культурного наследия Эллады. А. Бляхер: Приезжало много людей. Кто-то изучал, приходил к нам, смотрел. В общем, удивлялись, ибо это была работа потрясающая. Бывали такие моменты, когда работали три человека, но остальным же тоже интересно, все подскакивали и склеивали какие-то кусочки, говорили, какой кусочек откуда. Иногда ложишься вечером спать, и вдруг, господи, вспоминаешь, что там лежит кусок такой-то конфигурации, он же от того края. Утром приходишь, берёшь кусок, идёшь на тот край и спокойно его приклеиваешь. Действительно так было. Работа эта очень интересная, доставляет моральное удовлетворение, потому что мы понимаем… Если не вы, то ничто памятник не спасёт. А. Бляхер: Это раз. А во-вторых, что его могут не увидеть и могут не узнать, а что же было на том же Великом Шёлковым пути, какие были там оазисы, какая там была живопись. Я 46 лет проработала здесь. Работая в Эрмитаже, я ходила на работу к 8 утра, потому что я ездила на машине, и мне, чтобы припарковаться, нужно было место. Без 20 минут 8 я была на Миллионной, ставила машину и спокойно шла в лабораторию. И утром можно было пройти только первым этажом до комендантского подъезда, там на лифт и уже к себе на третий этаж. И, хотите – верьте, хотите – нет, каждое утро я шла и думала: "Господи, неужели я здесь работаю". И так 46 лет!