Самая распространённая версия того, про что эта музыка, сводится к житейским обстоятельствам бытовых и финансовых трудностей музыкантов капеллы Эстергази, которым зимой 1772 года князь долго, то ли не давал отпуска, то ли не платил жалование. Подобное обывательское объяснение явно не устраивало романтиков 19 века, и они предложили свою пафосную трактовку замысла Гайдна, будто бы повествующего в симфонии о расставании с жизнью. На это даже среагировал Шуман, писавший в 1838 году, что в финале "Прощальной симфонии", когда музыканты уходили со сцены после того как тушили свечи, "…никто не смеялся при этом, так как было не до смеха". Были и другие версии – о том, что Гайдн хотел проучить оркестрантов, не принявших его новшества. Или о том, что князь решил распустить капеллу, и Гайдн остроумно ответил ему акцией протеста в форме заключительного adagio с уходом инструменталистов по одному. Но в этой таинственной симфонии есть и чисто музыкальная загадка – её основная тональность, фа диез минор, чрезвычайно редко используемая, особенно в симфонической музыке. Она применена во вступительном allegro и в 4 части presto. А вот в менуэте используется ещё более редкий фа диез мажор. Есть у него и чисто музыкальная изюминка – странный пианиссимо-обрыв заключительной фразы в конце каждой половины менуэта, оставляющий музыку висящей в воздухе с чувством неразрешенности. Сегодня мы будем слушать этот загадочный менуэт в исполнении двух корифеев, которых уже нет с нами. Николаус Арнонкур и Франс Брюгген. У Арнонкура любопытно контрастное решение — лихой менуэт и степенное трио. Но ещё больший контраст обнаруживается между прочтением Арнонкура и его Concentus Musicus Wien и интерпретацией Франса Брюггена с оркестром Века Просвещения, где как будто бы слышится особая нежность и трогательность в значительно более медленном темпе.